12.12.2005 12:35

Жрец опять запалил костер с четырех концов. Было уже поздно прятаться: хазарские корабли, заполонив половину речного пространства, лавиной приближались к устью Кудьмы. Костер быстро разгорелся. Из огромного штабеля дров, сложенного домовиной, с громким треском и гулом вырывались языки пламени, которые быстро облизали возвышающуюся ладью со звериной мордой на носу. Запахло паленым мясом. Беловский отвернулся от костра и отошел в сторону от жара. Ему положил кто-то руку на плечо. Это был Ратко. Он протянул Мишке боевой топор и сказал.

– Ты дошел до родины. Умри как рус! Веселая сейчас будет тризна. Пойдем, русский сын, поднимем братину за последний путь!

На холме, подвывая, бабы раскладывали хлеб, ушаты с брашной, какие-то горшки, глиняные и деревянные блюда. Кое-где блестело и серебро, и золото. Вождь попросил перевести для Тимофея:

– Видишь, я держу слово. Ты еще живой, потому что хазары на нас еще не напали. Считай удары их весел, это все, что осталось от твоей жизни.

Тимофей, висевший до этого тихо, надеясь, что про него забудут, словно очнулся от этих слов. Он заорал опять:

– Я свои слова выполнил! Я не обманул тебя! Я не виноват, что вы долго думали! Если бы вы сразу меня послушались, все было бы по-другому!

– Я уже тебе сказал, что держу слово. А мое слово было такое: ты будешь жить до тех пор, пока на нас не напали хазары. Хазары пока еще просто плывут по вольной реке Волоке, где с миром могут плавать все. Они еще не напали на нас. Поэтому и ты еще не на коле.

Он сел на вершине холма. Вокруг него расположились по старшинству воины. Бе-ловскому дали белую рубаху с красной вышивкой и тоже усадили как молодого воина, с немногочисленными сверстниками. Бабы и дети сидели ниже, если не хлопотали по триз-не. Ратко поднял огромную братину и отпил из нее, вспоминая с похвалами по именам славных пращуров рода, великих воинов, закончил упоминанием в этом списке погибших сегодня во главе с Кукшей и пустил братину по кругу. После этого неожиданно началось веселье. Женщины не успевали подносить новые бочонки и кувшины. Воины пели, и плясали, благодарили богов за то, что умершие прожили честно и умерли славно. Проси-ли и по себе такой же веселой тризны.

«Вот чудеса, – подумал Беловский, – смерть здесь никто не считает концом! Никто ее не боится!» Он посмотрел на Тимофея, который продолжал что-то скулить, но его не было слышно в веселом шуме тризны. Почему же христианин так постыдно боится умереть? Может, он и не христианин вовсе?

Довольно скоро все изрядно захмелели, стали бравировать оружием и оголяться по пояс. На углях костра, которые уже появились с краю, жарились куски мяса и тут же расходились по рукам. Покачиваясь, встал Ратко, посмотрел на Волгу, где передние корабли хазар уже входили в устье Кудьмы. К их мачтам были прибиты молодые воины, которые погнались за плотом. Ратко взял меч, позвал Венеславу и Михаила, для перевода, и спустился к Тимофею.

– Ну что, хазарин, эту девицу ты искал? Сдержал я свое слово?

– Не убивай меня, великий князь, я же не обманул тебя! – побледнев, уже без надежды выдавил он.

– Вот и ты держи свое. Уговор – дороже денег!

С этими словами он перерубил веревку, на которой висел Тимофей, и тот издал дикий, продолжительный рев, плавно опускаясь под собственной тяжестью на кол. Лица его Беловский не видел, оно было обращено к Ратко, но, садясь все глубже на кол, он провернулся, захлебываясь булькающим ревом и кровью к Михаилу. Его бессмысленные, неестественно вытаращенные глаза не выражали ничего, кроме страшной боли и ужаса. Михаил не выдержал этого взгляда и отвернулся в сторону Венеславы. Она вцепилась побелевшими пальцами в толстую жердь, на которой висел черкас, и, закатив глаза, упала в обморок.

Тимофей еще хрипел, когда на берег одновременно выскочили несколько десятков вражеских воинов. Хмельные русы отважно бросились на них, нанося яростные удары вокруг себя. Хазары опешили от такой атаки и попятились обратно к берегу, оставляя убитых и раненых. Но к берегу приставали все новые и новые корабли, с которых прыгали десятки и сотни воинов. Образовалась давка, которая растекалась по берегу Кудьмы. Михаил, увлекшись общим настроением и брашной, тоже положил топором двух-трех хазар и пошел было за другими прорубать себе путь к берегу, но услышал приказ Ратко:

– С бугра не сходить! Стоять на месте!

Они остановились. Беловский осмотрел товарищей. За какую-то минуту воины преобразились до неузнаваемости. Только что добродушные и веселые, подвыпившие мужички сейчас стояли, ощетинившиеся мечами и топорами, забрызганные кровью с головы до ног. Некоторые из них вошли в какое-то безумное состояние, они рычали как звери, в ярости грызли собственные щиты, резали мечами кожу на руках и мазали своей кровью лица. Михаил помнил, что у викингов была особенная психологическая подготовка воинов, которая делала их невосприимчивыми к боли и страху. Они входили в раж и были непобедимы. Один норманн в таком состоянии приводил в ужас десятки врагов. Видимо, русы тоже владели этим приемом.

Отступившие к кораблям хазары пропустили вперед лучников. Под ногами стонал раненый хазарин в богатых доспехах. Он первым отважно бросился в бой, но был оглушен топором. Доспехи спасли его. Он был жив. Михаил заметил на его шлеме надписи на иврите и понял, что раненый был знатным хазарином. Лицо его заливала кровь. Неожиданно в голову пришла мысль – не использовать ли его? Он с трудом поставил хазарина на ноги. Ратко, заметив это, сразу оценил ситуацию и приказал двум русам помочь. На берегу раздался гул. Хазары узнали пленника. Появившиеся было лучники, отступили назад, не рискуя попасть в своего. С корабля послышалась команда на хазарском: «Не стрелять! Живыми взять!»

А суда все приставали и приставали к берегу. Хазары высаживались и обтекали го-товых умереть русов, которые прикрывали щитами кучку женщин и детей. Вот и плен – успел подумать Беловский, когда увидел, что хазары с кораблей тащат огромные сети, которыми они ловили рыбу в походе. Не прошло и получаса, как все русы были связаны, несмотря на отчаянное сопротивление. Вокруг валялись обрывки порубанных сетей и новые трупы хазар. Михаила сильно избили, когда он пытался прорваться из сети. Поэтому у него ныли бока, а из носа сочилась кровь. Он сидел привязанный спина к спине к другому воину. Рядом лежал Ратко, буквально спеленатый по рукам и ногам. Он посмотрел на Мишку, подмигнул и сказал:

– Ну что, Беляк, теперь вместе побежим?

– Не впервой, убежим и от этих!

К ним подошел какой-то важный хазарин, окруженный свитой. Без оружия и доспехов он не был похож на воина. Парчовый халат, маленькая круглая шапочка на голове, неспортивный животик. По разговорам хазар, стало ясно, что это сам Каган. Он внимательно осмотрел пленных воинов, потом подошел к сбившимся в стайку женщинам, сразу заметил Венеславу и что-то шепнул сопровождающему его вельможе. Потом подошел к колу, на котором обмяк Тимофей. На его неестественно прямом теле плетьми висели руки и голова. Он был еще жив, так как его плоть трепетала. Каган велел поднять и подержать ему голову. Тимофей медленно открыл абсолютно кровавые, но осмысленные глаза на Кагана. Тот подошел ближе, будто плохо видел, внимательно осмотрел черкаса, как бы изучая его, и спросил:

– Ну что, Тимофей, теперь ты должен быть счастлив. Ты очень похож на Назарянина…

Каган задумался:

– Нам жаль тебя, Тимофей. Хочешь, мы облегчим твои страдания? Ты же любишь торговаться по любому поводу. Поторгуйся с нами еще раз?

Тимофей что-то пытался сказать. Растрескавшиеся губы в запекшейся крови чуть заметно пошевелились. Он был в сознании.

– Что? Что ты говоришь? Я не понимаю тебя, Тимофей! Дайте ему воды!

Тимофею в рот вставили длинное узкое горлышко восточного кувшина. Он жадно сделал несколько глотков. После чего губы его опять зашевелились. Каган приблизился еще ближе.

– Что ты сказал? Убить тебя? Я правильно тебя понял? Ну, уж нет, мы не убиваем христиан, ты же знаешь! Это грех! Нас нельзя в этом обвинить! Но мы и не помогаем им просто так, ни за что. Это тоже для нас грех! Но обрадую тебя, Тимофей, наши мудрецы говорят, что в исключительных случаях, если это приведет к прославлению Господа или Его народа, можно помочь даже христианину. Если в этом будет хоть какой-то смысл. Согласись: зачем делать бессмысленное? И мы готовы ради нашей жалости поискать смысл, чтобы помочь тебе. Но как твоя жизнь или твоя смерть может прославить Господа или его народ, а, Тимофей? Что же нам делать, чтобы тебе помочь?

Каган опять задумался. Было видно, что он действительно искал решение. Он обратился к благообразному старцу из свиты на незнакомом Михаилу языке. Они чего-то достаточно горячо обсудили. При этом было видно, что старец какое-то время не соглашался, спорил, но потом удовлетворенно закивал. Каган повернулся к Тимофею:

– А теперь – предмет торга. Ты отрекаешься от Христа, для этого плюнешь на Распятие, а мы после этого тебя снимаем с кола. Ты сразу умрешь, поверь мне! Твои муки закончатся. И это не будет убийством с нашей стороны, потому что мы свершим действие обратное тому, что привело тебя в такое плачевное состояние. Мы поможем избавиться от приносящего тебе такие муки предмета. То есть ты умрешь, а мы не свершим греха убийства. Поверь, Тимофей, нам искренне хочется тебе помочь. Но мы не знаем, как это сделать! Ведь мы не помогаем христианам и не убиваем их!

Каган поднял с земли брошенный крест Тимофея и поднес к его рту.

– Отрекись от Него, плюнь, черкас, и я помогу тебе! Ведь Он тебе не помог, хотя ты наверняка просил! Не помог, Тимофей… а я помогу. Плюнь! Иначе ты до вечера еще не умрешь. У тебя же такое могучее здоровье! Мы всегда тебе завидовали, Тимофей! Мы сейчас собираемся уже отправляться дальше. Нам некогда ждать! Мы и так простояли из-за тебя половину дня! Если ты не позволишь нам помочь тебе, то нам придется тебя оставить на этом острове в одиночестве, и ты будешь еще долго жить! Но нам очень жаль тебя! Плюнь!

Может, ты не способен плюнуть? А, Тимофей? Ну, как же я сразу не понял! Несчастный Тимофей! Я облегчу тебе задачу, я пойду на риск. Хорошо, что тут много свидетелей. Иначе нас самих осудит синедрион за то, что мы помогли христианину. Дай мне ответ глазами: один раз откроешь – значит, ты отрекся от твоих заблуждений, два раза откроешь – остался в своем упрямстве. Давай, Тимофей!

Над островом повисла тишина. Слышно было даже, как трещат и лопаются с шипением какие-то полости трупов в огромном костре. Но сотни глаз следили за Тимофеем.

– Мы призываем всех в свидетели, мы терпеливо ждем разрешения у нашего любимого Тимофея на то, чтобы проявить к нему милосердие! Да пусть никто потом не обвинит нас в том, что мы не хотели ему помочь! Да пусть никто не обвинит нас потом в том, что мы убили его! Давай, Тимофей!

Веки мученика дрогнули.

– Давай, Тимофей, давай!

На грязной щеке черкаса блеснула слеза.

– Ну же, давай!

Тимофей открыл полные тоски осмысленные глаза.

– Молодец, Тимофей! Как же мы тебя уважаем! Сейчас, сейчас, наш дорогой Тимофей! Эй, воины, снимите несчастного с кола! Эти русы – такие изверги! Мы не простим им твои муки, Тимофей, знай это! Мы отомстим им за тебя вдесятеро! Бедный Тимофей!

Подбежали воины, чтобы снять тело. Но Каган их остановил.

– Подождите, подождите! Кажется, он закрыл глаза! Тимофей, ты закрыл глаза? Да! Он закрыл глаза! Ты хочешь еще раз их открыть или у тебя просто кончились силы?

Слезы текли из-под крепко сжатых век.

– Тимофей, дай нам понять твое решение! Мы в сомнении, Тимофей! Не открывай больше глаза, не мучься, и мы прекратим твои страдания!

Веки дрожали от напряжения.

– Тимофей, мы видим, мы видим, как ты крепко сжал глаза! Как же нам жалко терять такого хорошего соратника! Прощай, Тимофей! Воины, снимите его! Нет! Не снимайте! Остановитесь! Он открыл глаза! Безумец! Все, Тимофей, мы чисты перед Богом. Мы сделали все, чтобы тебе помочь. Оставайся!

Каган равнодушно отвернулся и подошел к пленникам.

– Кто из вас понимает меня?

Беловский ответил по-хазарски:

– Я понимаю.

– Отлично, будешь толмачом.

Каган бросил своей свите:

– Вождя и переводчика ко мне, остальных убейте!

Связанного Ратко и Михаила уволокли на большой золоченый корабль. Над ос-тальными пленниками часто замелькали мечи и топоры, закричали женщины, и все стих-ло. Корабли отчалили от берега и погребли на Волгу. Беловского и Ратко посадили за од-но весло и приковали к нему цепью. Сидя спиной к носу, как сидят гребцы, они молча смотрели на удаляющийся остров перед Кадницами, где над перебитыми русами торчал окровавленный кол с живым Тимофеем…