22.05.2006 22:55

Оглавление книги



На яхте, как всегда, ничего не изменилось. Беловский сидел на верхней палубе и хотел что-то припомнить. Теперь он хорошо знал, какое именно воспоминание беспокоило его. После того как там, на берегу Волги, Тимофей показал ему взрослую Венеславу, они направились в небо догонять уходящих черкасов. Под ними двумя сверкающими лентами искрились Волга и Ока. Было видно, как копошатся муравьями хазары, как они спешно складывают шатры и грузят их на корабли.

Звезды уже почти совсем растаяли в утреннем свете. Тысячи светлых воинов шли, придерживая друг друга, некоторых несли.

– Почему они так изранены? – спросил Михаил у Тимофея. – Неужели они будут калеками на Небесах?

– Нет, на Небесах все они будут здоровыми и красивыми. Старые омолодятся, совсем юные возмужают.

– А их раны?

–Раны они несут, чтобы предъявить их на Суде.

– Значит, их еще будут судить?

– Всех будут судить, но только суд будет совсем иной, чем представляют люди. Там многое не так, как вы думаете. Поэтому приходится это для вас как-то называть. Например, страна, куда мы идем, называется раем, хотя это и не страна вовсе. И Суд – не суд. Просто в человеческом языке нет такого слова, чтобы как-то обозначить это. Поэтому назвали Судом. Понимаешь?

– Как слепому не объяснить свет?

– Да, примерно так.

– А что потом, после суда?

– В нашем языке нет слова «потом» или «до», у нас есть слово «сущий всегда».

– Так почему же черкасы еще изранены?

– Они еще не пришли. Хотя уже существуют. Не пришли в существование. Знаешь, что Господь – Сущий? Понимаешь это?

– А что тут непонятого?

– Почему не говорят – «живущий»?

Беловский задумался. Тимофей продолжил:

– Потому что Сущий – вечен и бесконечен, а живущий может жить и не жить. Сущий, не может не быть, но человеку этого не понять, потому что в вашем языке нет такого слова и понятия. Поэтому пока с вас достаточно слова «сущий».

– Почему бы не сказать «вечнующий»? Или что-то вроде этого?

– Потому что слово «вечность» все равно относится ко времени. Это – бесконечное время. А у нас нет времени вообще! У нас все совсем по-другому. Но не спеши. Тебе это рано знать…

Только сейчас Михаил обратил внимание, что черкасы слаженно и красиво пели какую-то унылую и очень знакомую песню. И хотя они пели на тюркском наречии, Михаилу показалась, что он хорошо знает эту песню. Даже не столько песню, сколько манеру пения, необыкновенно сложный расклад на разные голоса. Он прислушался к словам. Песня была воинская прощальная. Молодой, умирающий в степи черкас, прощался по очереди с домом, с невестой, с родителями, с конем, с волей и при этом говорил с вороном. Но это же типичная казачья песня только на черкасском языке!

– Правильно, – каким-то образом догадался Тимофей. – Эта песня переживет черкасов и размножится тысячами вариантов по всей Руси. Такие песни не умирают. Такие чувства не умирают. Каждая смерть, каждая мука записывается в сердцах потомков и хранится там тысячи лет. Русские люди так любят эти грустные песни, потому что при этом они поминают своих погибших предков, сами того не осознавая.

– Да, это верно… – сказал Михаил, – Но почему ты читаешь мои мысли?

– Здесь все читают мысли. Здесь невозможно их укрыть. Здесь ложь не имеет смысла. Именно поэтому сюда происходит строгий отбор. Главный принцип – не иметь грязных мыслей, чтобы ими не воняло.

– Разве мысли могут вонять?

– Здесь могут, еще как могут! Потому что у нас их не скроешь, как не скроешь запах у вас. Здесь мысли вызывают или ощущение наслаждения, или отвращения. В наших местах душевная вонь немыслима, как немыслим аромат в смрадных местах.

– Но у всех людей в жизни были какие-то постыдные случаи. И если все тут видят друг друга насквозь, то они видят и это?

– Нет, тут находятся только те, у кого списаны все грехи, как будто их и не было. Они или раскаяны, или чем-нибудь искуплены, или отмолены потомками. Тут все кристально чисты от прошлых дел. Да они и не важны совсем! Гораздо важнее душа и мысли в последний миг. Этот миг и есть результат всей жизни. Понимаешь меня? Тебе это обязательно нужно понять!

– Ты хочешь сказать, что совершенно не важно, кем был человек всю жизнь?

– Абсолютно не важно! Тебя же не считают засранцем, хотя ты много раз в жизни пачкал штаны!

– Только в детстве!

– Правильно – в детстве! Но если все читать в книге жизни, то значит, ты – засранец! Правильно?

– Ну…

– Вот тебе и «ну»! Напридумывали люди для себя столько ужасов, что и жить не хочется! Прям не образ и подобие Божие, а пугало для херувимов!

– Так неужели совсем ничего из жизни не учитывается?

– Ты согласен, что ты засранец?

– Нет!

– Почему?

– Потому что я давно не пачкаю штаны!

– А если ты не пачкаешь штаны, то почему люди должны считать тебя засранцем?

– Никто и не считает…

– Ага! Значит, люди такие умные, что понимают, что ты не засранец, а Бог этого понять не в состоянии? Пойми, учитывается только то, что из человека получилось на выходе, как логический результат всей жизни. О качествах самолета не судят по куче сырья, из которого он будет сделан! О вкусе яблока нельзя догадаться, раскусив горькое семечко! И даже обглодав побег, который вырастет из семени, не поймешь – что такое яблоко! И даже съев цветок, и даже молодой незрелый плод, ты никогда не узнаешь его, пока не дождешься полного созревания!

– Но ведь некоторые не созревают?

– Очень многие… Но если созревают, то им прощается и горечь семени, и безвкусность побега, и кислота зеленого плода. Поступки можно элементарно простить. Но как изменить душу, если она черна? Как можно ее запустить сюда, в условия полного доверия и открытости всех перед всеми? Как заставить не пользоваться этой открытостью? Это все равно, что закованного в латы убийцу запустить в толпу голых младенцев. Туда, где содержат детей, не допускают подозрительных личностей, от которых разит за три версты.

– Для нас самое большое наслаждение, если можно так сказать, дать насладиться другому. Мы в этом испытываем потребность. Мы все наслаждаемся свежими ароматами друг друга, отсутствием духовной вони. Именно поэтому земные благовония символизируют благодать. Ты только представь – мы все стремимся насладиться и тем самым наслаждаем. Это бесконечно приятный процесс!

– Как в хороших семьях…

– Правильно, Михаил! Совершенно верно! Семья на земле – это Малая Церковь! Именно в семье познается радость любви, радость дарения себя другому. Ты даришь, а счастлив от этого опять же ты!

– Как все просто. Почему же люди этого не понимают?

– Все люди хотят радости, только не знают, как ее приобрести. Им кажется, что ее нужно украсть, купить, заработать. Но все тщетно. Вместо радости они всегда получают печаль. И самая большая печаль их ждет впереди…

– Здесь?

– Там, где мысли смердят. Где люди, наоборот, избегают друг друга, потому что бесконечно противны и омерзительны друг другу. Да и какие симпатии они могут испытать, если так вонючи?

– Неужели они там совсем никак не общаются?

– Я там не был. Но, говорят, общаются как-то вынужденно, через силу. Превозмогая ненависть и омерзение, но общаются.

– Прямо как у нас в неблагополучных семьях.

– Да, правильно. На земле все является прообразом этой стороны. Есть Церковь и есть антицерковь, есть Христос и есть антихрист. Есть любовь и есть ненависть. В принципе все, что я перечислил, – это одно и то же.

За разговором путь пролетел быстро. Черкасы пели и пели разные грустные песни. Земля становилась все меньше и меньше, превращаясь в шар. Тимофей продолжал просвещать Михаила, как бы стремясь дать ему как можно больше знаний. Зачем-то ему это было нужно.

– Ну что, теперь ты понял смысл жизни?

– Перестать быть засранцем?

– Именно так!

– У нас не принято говорить такие слова, тем более рассуждая о религии и смысле жизни. За такие разговоры нас бы анафеме предали наши святоши…

– Если бы эти святоши только знали, о чем они пытаются рассуждать и как это воняет на самом деле, они бы и сами подобрали более яркие выражения.

– Все равно, у нас есть понятие – благочестивый разговор и неблагочестивый.

– Это в ваше время, придумали! А ветхозаветные праведники, апостолы и великие святые первых времен говорили о грехе прямо: «пес возвращается на свою блевотину», «якоже бо свинья лежит в калу, тако и аз греху служу», помнишь? А ваши святоши стыдливо прикрыли истинный, омерзительный человеческой природе смысл греха. Поэтому и грех вам стал не противен! О, сколько же душ они погубили! Ишь, лицемеры, выдумали – «неблагочестиво! – разгорячился он. Восточные глаза Тимофея засверкали гневом. – Быть засранцем неблагочестиво! А желать им не быть благочестиво! Смысл жизни – успеть перестать быть смердящим засранцем! И абсолютно не важно, как, где и когда ты перестанешь им быть, важно, чтобы перестал. Одни избавляются от этого долгими годами, другие разом, как эти черкасы.

– Значит, как только ты перестал вонять, тебя забирает Господь, как созревший плод?

– Да, бывает и так. Недаром говорят, что Бог всегда забирает лучших. Но многих созревших Он оставляет еще на долгое время для работы на земле. Ведь кому-то нужно учить людей созревать, показывать пример аромата будущего мира. Иначе как они поймут, что есть смрад?

– В наше время оправдали уже все грехи. Самые омерзительные, противоестественные, о которых и подумать противно, причислены к нормальным явлениям. Все стало естественным и получило право на существование.

– Да знаю я ваш Содом! – с досадой махнул рукой Тимофей. – Его строят резиденты ада и их слуги.

– А зачем им это?

– Чтобы не земле сильнее воняло. Чтобы невыносимо воняло!

– Неужели им противны ароматы и чистый воздух?

– Ароматы никому не противны. Просто они сами – источники вони, и в чистом воздухе они слишком заметны, потому еще более противны окружающим. А во всеобщем зловонии вроде бы как все. Это же вопиющее явление, когда ты один засранец, а когда засранцев много – это норма. Это – не стыдно…

– Так, значит, задача ада – притупить стыд?

– Правильно думаешь, Михаил. Стыд – это и есть индикатор греха. Утратишь стыд, полюбишь грех. И будешь любить его больше и больше, стараясь заглушить собственную вонь новыми, более сильными запахами. Если Господь тебя не истребит, дойдешь до состояния черта. Допотопный человек жил гораздо дольше, чем сейчас…

– Да, я знаю.

– Но Бог сократил его жизнь, потому что некоторые из людей так преуспевали, так «развивались» в грехе, что превосходили самих бесов! Да и все человечество превратилось в ад, поэтому Господь истребил его!

– А что же такое святость?

– Это когда твой личный аромат сильнее окружающего смрада. Когда к тебе не липнет грязь и ты вызывающе приятен! Когда окружающие, почувствовав исходящее от тебя благовоние, стремятся насладиться им, глотнуть свежего воздуха возле тебя! Вот что такое святость!

– Хорошо, видимо, у вас там!

– Да, у нас хорошо. Лучше не бывает. Даже объяснить тебе это невозможно.

– Покажешь?

– Нет, не могу! Ты еще не очищен. Поэтому там будешь смердеть.

– Я буду смердеть? – обиделся Михаил.

– Да, ты. Не может быть в чистом даже слегка нечистое. На белой простыне каждый волос виден, хотя на грязном полу тебе покажется, что его нет.

– А что же мне сделать, чтобы очиститься?

– Старайся источать аромат. Старайся жить так, чтобы к тебе стремились задыхающиеся люди, как за глотком воздуха. Чтобы они знали, Беловский – христианин, поэтому с ним так легко дышится!

– Но почему черкасы, так же как я, умерли на кресте за веру и очистились, а я еще воняю?

– С каждого свой спрос. С них и этого достаточно, а ты еще не все сделал, что должен.

– Так, значит, сейчас ты ощущаешь мою духовную вонь? Тебе со мной противно?

– Нет, нет, что ты! В тебе сейчас нет вони, но она еще может появиться, потому что ты еще не наш. Над тобой еще не было суда и решения. Мы пока не знаем, каким ты будешь в последний миг. Поэтому живые, за редким исключением, не допускаются к нам.

Тут им пришлось остановиться. Все черкасское войско встало у невидимого препятствия.

– Что там? – поинтересовался Михаил.

– Там граница Земли. Закончился последний слой атмосферы, дальше которого ты пройти не можешь. Там уже нет ни греха, ни зла, ни вони.

– Что же мне делать?

– Жди тут. За тобой скоро придут.

– Кто?

– Наши курьеры.

– Это те светлые сущности, которые защищают при перелетах троянцев?

– Да, это небесное воинство Архангела Михаила. Они всегда дежурят в атмосфере, встречают восходящие души и отбивают их у демонов, которые стремятся увлечь их в преисподнюю.

– А где она?

– Внутри Земли.

– А почему нас сейчас не атаковали в атмосфере?

– Мученики за Веру проходят беспрепятственно. Тем более в таком количестве.

Постепенно черкасов перед ними становилось все меньше и меньше. Где-то впереди их пропускали по одному, как через турникеты таможни. Было видно, как они радовались, прекратили петь грустные песни и поздравляли друг друга. Беловский засмотрелся на них, но его одернул Тимофей.

– Ну, все, Миша… давай прощаться!

– Что, уже пора?

– Да, за тобой пришли.



Оглавление книги